Глава пятнадцатая И свет во тьме

На лесных командировках не считая повара, завхоза, дневальной и лекпома было очередное влиятельное лицо. Очень привилегированное. Инструментальщик!

Обычно он жил в отдельной хавирке, где всегда гудела раскаленная докрасна печурка. Работал инструментальщик без нормы, при необходимости, а в главном по собственному усмотрению. Получал добавки на кухне.

Обычно, инструментальщики вербовались из Глава пятнадцатая И свет во тьме инвалидов, из людей, уже отработанных и выплюнутых прииском. Они все бывали радехоньки теплому местечку. Другие отъедались около поварих так, что начинали даже брать взятки у трудяг. Ведь от остроты пилы, от корректности ее «развода» в значимой мере зависело выполнение лесоповальной нормы.

Наш сударский инструментальщик Егор, либо, как сам он Глава пятнадцатая И свет во тьме произносил, Ёгор, был исключением и вел себя необычно. Место свое он не мог терпеть, так как попал сюда как штрафник. Его засекли на вахте центральной эльгенской зоны с ведерком кислой капусты, украденной кем-то из заключенных на совхозном квашпункте. Ёгор, как лицо бесконвойное, имевшее «свободное хождение через вахту», взялся пронести ценный груз Глава пятнадцатая И свет во тьме.

Как на грех, дежурил в тот денек красавец Демьяненко, рослый румяный хохотун, самый ушлый из всей эльгенской вохры.

– А шо это у тебя пузо дуже справное при таковой тощей личности? – заинтересовался он, высовываясь из собственного окошечка в проходной. – А ну, распахни бушлат! Швыдко!

В тот же Глава пятнадцатая И свет во тьме вечер на поверке был зачитан приказ о водворении Ёгора на 5 суток в карцер без вывода на работу и с следующей отправкой его на Государь.

На общих работах Ёгор выдюжить не мог, потому что от правой ступни у него осталась только маленькая культяпка, а пальцы левой – гнилости, распадались и издавали Глава пятнадцатая И свет во тьме трупный запах, всегда сопровождавший возникновение Ёгора. Так он стал инструментальщиком режимной тюрзаковской голодной командировки на Государе.

Все это происшествие повергло Ёгора прямо-таки в безысходное отчаяние. Уж больно с большой высоты он свалился! Ведь в центральной эльгенской зоне он был не кем-нибудь, а могильщиком.

Каждый вечер, приходя ко мне в амбулаторию Глава пятнадцатая И свет во тьме на перевязку ноги, он живописал сказочные картины собственной привольной жизни в этой бесконвойной должности! Шуточка ли! Свободный выход через вахту в хоть какое время! Пойдешь в поселок, дровишек хозяйкам напилишь, расколешь – хлебца вынесут. Которые бабенки так даже в избу запущали, щей миску ставили. Ну и в зоне… Придешь, бывало Глава пятнадцатая И свет во тьме, к Поле-поварихе – нальет полнехоньку кружку дрожжей. Ну и каши всегда от пуза. В бараке обслуги жил. А работенка, что ж… Непыльная… Сильно-то не надрывались.

Чтоб утешить его, начинаю возражать: мол, покойников у нас много, а могильщиков всего трое, ну и земля-то ведь – нескончаемая Глава пятнадцатая И свет во тьме мерзлота, покопай-ка такую…

Ёгор хитро ухмыляется и подмигивает. В каждом деле ведь сноровка нужна. Оказывается, туфта царствует даже в таком пикантном вопросе, как погребение усопших зэков. Зима-то ведь чуть ли не круглый год, снегу хватает. Закопают в снежок глубже, не докапываясь до окаменелой землицы, а весной, как растает Глава пятнадцатая И свет во тьме, здесь и выплывут с полыми водами покойнички, королевство им небесное. Заразы от их никакой, поэтому, почитай, одни косточки, просто сказать – незапятнанные мощи.

– И не постыдно для тебя, Ёгор? – огорченно говорю я, снимая пинцетом вонючую марлевую салфетку с его отмороженных гангренозных пальцев. – Вот так стараешься, лечишь тебя, а умри – так Глава пятнадцатая И свет во тьме в снег зароешь. И поплыву весной мертвая… «И покойник вниз поплыл опять за могилой и крестом…»

– Что ты, Евгенья Семеновна! – дрогнувшим голосом восклицает разжалованный могильщик. – Да неужто уж мы совсем без совести, чтоб лекпома собственного не зарыть… Уж кого-кого, а лекпома… Зароем за милую душу, прямо в землю, будь в Глава пятнадцатая И свет во тьме полной надёже…

Он доверчиво и бесхитростно глядит на меня своими очень светлыми северными очами без ресниц. Хмурит белесые брови. Вспомнил, что ведь он уже в отставке, что лишен собственных больших похоронных возможностей. Тяжко вздыхает.

– Не горюй, земляк! Пригодится им опытнейший могильщик – возьмут назад…

А он и впрямь Глава пятнадцатая И свет во тьме практически земляк мой.

– Монгольской мы республики. Но сами-то православные. По-старому писали – Казанской губернии, Елабужского уезда.

Статья у Ёгора – 50 восемь-два, вооруженное восстание. Специально колхозная. О собственном аресте Ёгор гласит расслабленно, эпически, как о пожаре либо эпидемии. Дуется лишь на некорректную разверстку арестов по селам.

– Сколько (ударяет на Глава пятнадцатая И свет во тьме последнее О) у нас дворов-от, а сколько в Козловке! Практически в три раза у их супротив нашего, а народу забрали, вишь ты, поровну. Это рази дело?

Похоже, что снятие с поста лагерного могильщика он переносит тяжелей, чем самый арест и приговор. Я узнаю все новые и новые подробности Глава пятнадцатая И свет во тьме о его райской жизни в центральной зоне.

– Бывало-ча, идешь с работы, так сам нарядчик с тобой здравствуется, не то что… Я ему: здрасти, дескать, Сергей Ваныч! А он мне назад: здорово, Ёгор! Ну как она, жисть? Норму-то на покойников выполняешь ли?… Смеется… И нужно же мне было с Глава пятнадцатая И свет во тьме той капустой связаться! Такая через нее неудача в дому…

Чтоб отвлечь Ёгора, задаю ему различные вопросы.

– Где это ты, Ёгор Петрович, ноги-то отморозил? В шаге, что ли?

– Не, не в шаге, – расслабленно отвечает Ёгор. – А это когда я впервой помер…

Дело было на прииске «Золотистый». Лежал Глава пятнадцатая И свет во тьме Ёгор в лагерной поликлинике. Вот как-то с утра пошел фершал с обходом и лицезреет – кончился Ёгор, дуба, стало быть, врезал. Ну и повелел санитарам в морг снести. Это, естественно, сам-то Ёгор ничего не помнит, а после ребята сказывали. А сам-то он очухался вот от этой самой ноги, что Глава пятнадцатая И свет во тьме на данный момент оттяпана. Закряхтел от боли. Как огнем жгло. Ну и оклемался, стало быть, опамятовался. Выходит, живой еще?

Охранник в морге услыхал – как заверещит по-дурному. Из турков был охранник Чулюмбей некий, не то Кулюмбей… С мозга с того времени стронулся. Жутко, естественно. Знает человек, что Глава пятнадцатая И свет во тьме сам штабелем сложил с вечера мертвяков-то, а здесь вдруг мертвец с самого споднизу и глас подает. И закричал здесь Чулюмбей этот, турок, стало быть, и до того доорался, что вохра услыхала, набежала.

Поскидали с Ёгора мертвяков-то. Фуфайку ему кинули. И давай на него браниться. Чего, мол, в морг забрался, если Глава пятнадцатая И свет во тьме живой? А он что? Он ведь не придуривался. При чем здесь Ёгор, нежели фершал обмишулился? Обошлось, но. Ругать ругали, а лупить не стали и в кандей не посадили, нет. В барак выслали.

Ёгор очень тяжело переносил голод. Истощен был до крайности. Даже на благословенной должности могильщиков он не Глава пятнадцатая И свет во тьме сумел достигнуть того, чтоб угловатые томные кости его большого тела хоть малость обросли мяском. Разрушения, произведенные 3-мя годами прииска «Золотистый», были необратимы.

Психический голод истязал его еще сильней, чем физический. Он повсевременно задумывался и практически всегда гласил о еде. Только мучения, причиняемые ему гангреной, заставляли его периодически отвлекаться от этих Глава пятнадцатая И свет во тьме мыслей.

Каждодневные встречи, связанные с перевязками, сблизили нас. Ложка рыбьего жира, которую я каждый вечер вливала ему в рот (он сам страшился взять ложку в руки. Расплещешь еще, оборони бог, трястись чего-то стали руки-то…), вносила колер материнства в мое отношение к нему, хоть и был он Глава пятнадцатая И свет во тьме лет на 10 старше.

…Декабрь катился к середине. Близился конец девятьсот окаянного – 40 первого. Как-то мимоходом произнесла я Ёгору, что вот, дескать, двадцатого декабря – денек моего рождения. Вспомнит ли кто меня в сей день? Есть ли еще на свете кому вспомнить? По лицу Ёгора пробежала тень неожиданной мысли. В наиблежайшие Глава пятнадцатая И свет во тьме деньки с ним что-то стряслось, что-то вывело его из круга обыденных мыслях. Сейчас он не засиживался в амбулатории после перевязки, был кое-чем озабочен, а раза два произнес даже слово «некогда», невообразимое в его устах.

Двадцатого декабря он длительно не являлся на перевязку. Я уже составила на полочку Глава пятнадцатая И свет во тьме все свое оборудование и собиралась идти в барак, как вдруг обычный запах распада сигнализировал возникновение Ёгора. В руках он держал большой закоптевший котелок, из которого легкой струйкой подымался теплый пар. Лицо Ёгора было благостным, просветленным.

– Вот, Евгенья Семеновна, – произнес он торжественно, ставя котелок прямо на амбулаторный Глава пятнадцатая И свет во тьме топчан, – стало быть, я тебя поздравляю с ангелом, желаю хорошего здоровья, а в делах рук ваших скорого и счастливого фуррора… А еще сынов твоих повидать для тебя… А вот, стало быть, и подарок от нас.

В котелке был овсяный кисель. Это кулинарное изделие сопутствовало нам в совхозе Эльген в более Глава пятнадцатая И свет во тьме счастливые минутки бытия. Рецепт его производства был известен тут еще за длительное время до нашего приезда. Он был очень сложен. Овес, которым подкармливают лошадок, был должен пройти ряд замудренных хим перевоплощений, до того как стать киселем. Овес замачивали, отжимали, растирали, ожидали, пока начнется брожение, заквашивали, варили… Заслугой всех Глава пятнадцатая И свет во тьме этих трудов был густой, сытный, прекрасного светло-кофейного цвета студень. Все мы единодушно утверждали, что вкус его припоминает миндальное печенье. Но откуда тут, на Государе, эта невообразимая роскошь?

Оказывается, небольшой мешочек с овсом, украденным на эльгенской конбазе еще в славную эру погребальных трудов, Ёгор сумел-таки спроворить при сборах в шаг. Хорошо Глава пятнадцатая И свет во тьме, что не Демьяненко на вахте был. Тот бы беспременно надыбал. Ну а Луговской, тот, понятно, скушно работает, без старанья, ему только бы денек прошел. А вот овес как раз, гляди, и сгодился на именины лекпому. Заместо пирога, стало быть.

Глаза Ёгора поблескивали. От их шло светло-голубое сияние. Руки Глава пятнадцатая И свет во тьме тряслись от волнения посильнее обыденного. Он вожделел, чтоб я съела кисель здесь же, при нем. А он посидит порадуется…

– Вот спасибо-то, Ёгор Петрович! Давай совместно, держи ложку!

Но он с негодованием отторг предложение. Произнес только «нет», но было ясно, что за этим прячется. Я сообразила. Он израсходовал собственный Глава пятнадцатая И свет во тьме последний продовольственный припас, три денька трудился над сложной технологией перевоплощения овса в это бархатистое, дышащее теплом варево – и все разве для того, чтоб съесть самому? Нет. Этот елабужский мужчина, о приближении которого узнавали по запаху тления, идущему от его «здоровой», еще не ампутированной ноги, – он желал дать удовлетворенность Глава пятнадцатая И свет во тьме другому обездоленному человеку.

Я больше не возражала. Я глотала овсяный кисель, зачерпывая его кривой оловянной ложкой, пропахшей рыбьим жиром, а он смотрел на меня очами, в каких сияли доброта и счастье. Да, он счастлив был в эти минутки, лагерный могильщик Ёгор, у которого впереди были четыре поочередные ампутации Глава пятнадцатая И свет во тьме (по кускам) обеих ног и погибель в том участке преисподней, который называется «инвалидная командировка».


glava-pyataya-kniga-francuzskogo-astronoma-i-estestvoispitatelya-kamilya-flammariona-posvyashena-paranormalnim-vozmozhnostyam.html
glava-pyataya-kniga-sostoit-iz-treh-chastej-memuari-yu-s-dinaburga-ego-stihi-i-vospominaniya-druzej.html
glava-pyataya-len-i-borba-s-nej.html