Глава пятнадцатая Ожившие стены

Меня вдруг не стали вызывать на допросы. Шли деньки за деньками, тюремные будни обрели некоторый ритм, определяемый выдачей кипяточка, пятнадцатиминутной прогулкой в тюремном дворике под 2-мя взятыми наперевес штыками, обедом, «оправкой». Следователи будто бы запамятовали о моем существовании.

– Это они нарочно, – гласила Ляма, – меня вот уже три недели не вызывали. Это Глава пятнадцатая Ожившие стены чтоб человек осатанел от кутузки и начал с отчаяния подписывать всякую галиматью.

Но я была так истерзана первым знакомством с черноозерским «правосудием», что была рада этой передышке.

– А мы давайте не осатанеем, Ляма. Даже используем это время для исследования обстановки. Сами же вы гласили, как принципиально завязать связи Глава пятнадцатая Ожившие стены. Ведь он все стучит, правда?

Да, он все стучал, наш сосед слева, каждый денек после обеда. Но, замученная допросами, я еще как надо не прислушалась к стуку. А Ляма приходила в отчаяние от непостижимости тюремной азбуки.

Равномерно мы установили одну закономерность: в те деньки, когда наш сосед слева прогуливался Глава пятнадцатая Ожившие стены «на оправку» ранее нас, – а это мы безошибочно определяли по шагам в коридоре, – в уборной, на полочке для мыла, по рассыпанному узким слоем зубному порошку непременно было выдавлено кое-чем тоненьким, может быть булавкой, – «Привет!». И как мы ворачивались в камеру, сосед на данный момент же выстукивал нам в стенку что Глава пятнадцатая Ожившие стены-то куцее, лаконичное и немедля замолкал. Эти стуки отличались от его долгих послеобеденных передач, которыми он старательно пробовал научить нас азбуке.

Так повторялось пару раз, и в конце концов меня озарило.

– Привет! Он выстукивает привет! И пишет и выстукивает одно и то же слово. Сейчас, когда мы знаем слово Глава пятнадцатая Ожившие стены, мы ведь можем сообразить, как обозначаются входящие в него буковкы.

Подсчитали.

– Сообразила! – экзальтированно шепнула Ляма. – Любая буковка обозначается 2-мя видами стуков – раздельными и частыми. Всего он простучал 6 букв. Да? 6? Другими словами – п-р-и-в-е-т!

Потом, сидя в кутузках долгими месяцами и даже годами, я Глава пятнадцатая Ожившие стены имела возможность следить, до какой виртуозности доходит людская память, обостренная одиночеством, полной изоляцией от всех наружных воспоминаний. С предельной четкостью вспоминается все когда-нибудь прочитанное. Читаешь про себя назубок целые странички текстов, казалось, издавна позабытых. В этом явлении есть даже нечто таинственное. Во всяком случае, в тот денек, после опознания Глава пятнадцатая Ожившие стены выстуканного в стенку привета, я была поражена той отчетливостью, с какой перед моим мысленным взглядом вдруг стала страничка книжки, читанной приблизительно в двадцатилетнем возрасте. Это была страничка из книжки Веры Фигнер «Запечатленный труд». На этой страничке приводилась тюремная азбука.

Я взялась за виски и тоном лунатики произнесла Ляме Глава пятнадцатая Ожившие стены, сама поражаясь своим словам:

– Весь алфавит делится на 5 рядов. В каждом – 5 букв. Любая буковка обозначается 2-мя стуками – раздельными и частыми. 1-ые обозначают ряд, 2-ые – место буковкы в данном ряду.

Потрясенные открытием, перебивая друг дружку, забыв на минутку об угрозы подслушивания дежурным надзирателем, мы составили нашу первую передачу. Она Глава пятнадцатая Ожившие стены была коротка.

– К-т-о в-ы? – спросили мы собственного соседа.

Да! Все было верно. Мы ощутили через каменную глыбу экстаз нашего адресата. Наконец сообразили! Увенчалось фуррором его беспрецедентное терпение.

– Там-там-там-там-там! – Этим веселым мотивчиком он отстукал, что сообразил нас. С того времени конкретно этот стук стал условным Глава пятнадцатая Ожившие стены знаком взаимопонимания.

И вот он стучит нам ответ. Сейчас уже не дурам, которым нужно тыщу раз повторять «привет», а понимающим людям, которым он докладывает свое имя.

– С-а-г-и-д-у-л-л-и-н!

– Что? Сагидуллин?

Ляме это имя ничего не гласит, но мне… Стучу еще Глава пятнадцатая Ожившие стены смелее:

– Тот?

Да, он подтверждает, что он «тот самый» Гарей Сагидуллин, имя которого уже много лет упоминается в Казани только с суффиксом «щина». «Сагидуллинщина». Это был один из разделов программки в сети партийного просвещения. Буржуазный национализм. Султангалеевщина и сагидуллинщина. Но ведь он был арестован в 1933 году. Как попал сюда на данный Глава пятнадцатая Ожившие стены момент?

За стенкой ощутили мое смятение. Сообразили его причину. И вот я принимаю передачу:

– Был и ос-тал-ся ле-нин-цем. Кля-нусь седь-мой тюрь-мой…

А далее уже что-то совершенно непонятное:

– Веруйте мне, Женя!

Откуда он знает, что я Женя, откуда через стену при Глава пятнадцатая Ожившие стены таковой изоляции вызнал, кто посиживает рядом? Мы переглядываемся испуганно. Слов не нужно. И так ясно. Призрак провокации встает пред нами.

И он снова ощутил, что значит наше замешательство. Терпеливо все растолковал. Оказывается, и у него в оконном щите есть щелка. Издавна лицезрел нас на прогулке. Вызнал меня Глава пятнадцатая Ожившие стены, потому что знал в лицо, хоть и не были знакомы. Лицезрел меня в Москве, в Институте красноватой профессуры. Посиживает один. Привезли на переследствие. Предъявляют дополнительные обвинения. Пахнет вышкой.

Отныне наши тюремные деньки насытились увлекательным содержанием, хотя снаружи ничто не поменялось. Уже утром я желала о послеобеденном часе смены дежурных, когда они Глава пятнадцатая Ожившие стены, сдавая один другому свое человеческое поголовье, несколько отвлекались от подглядывания в глазки и подслушивания. Тогда наступал самый удачный час для настенного телеграфа.

Новый мир раскрывался передо мной в лаконичных стуках Гарея. Мир лагерей, ссылок и тюрем, мир катастрофических развязок, мир, приводивший попавших в него людей то к полному Глава пятнадцатая Ожившие стены духовному краху, измельчанию, опустошенности, то к рождению реального мужества.

Я выяснила от Гарея, что все, кто был арестован в 33-м и 35-м, привезены на данный момент на так называемое «переследствие». Никаких новых событий, требующих пересмотра их дел, нет и не было. Просто было надо, как цинично выражались следователи, «перевести Глава пятнадцатая Ожившие стены все эти дела на язык 37-го года», другими словами поменять приобретенные этими людьми пятилетние и 3-х летние сроки заключения более конструктивными мерами истребления крамолы. Еще важнее была другая цель – вынудить этих «опытных» оппозиционеров (у неких из их вся оппозиция заключалась в какой-либо еще не апробированной мысли по Глава пятнадцатая Ожившие стены вопросам теории, как, скажем, у Василия Слепкова в «Проблемах методологии естествознания») давать свои подписи под сфабрикованными следователями страшенными перечнями так именуемых «завербованных». Подписи вымогались опасностями, бранью, лживыми обещаниями, карцерами. (К избиениям начали обращаться только начиная с июня-июля, после процесса Тухачевского и других.)

Гарей страстно не мог терпеть Сталина и на мой Глава пятнадцатая Ожившие стены вопрос о причинах всего происходящего коротко и твердо простучал:

– Коба. Восемнадцатое брюмера. Физическое истребление наилучших людей партии, мешающих либо способных помешать окончательному установлению его деспотии.

В первый раз в жизни передо мной встала задачка самостоятельного анализа обстановки и выбора полосы поведения.

– Вы ведь не в гестапо попали, – звенели у Глава пятнадцатая Ожившие стены меня в ушах слова майора Ельшина.

Да, несколько проще и легче было бы все, если б это было гестапо! Я очень твердо знала, как должен вести себя коммунист, попавший туда. А тут? Ведь нужно самой найти, кто они, эти люди, держащие меня тут. Переодетые фашисты? Либо жертвы какого-то Глава пятнадцатая Ожившие стены невиданного обмана, некий утонченной провокации? И как должен коммунист вести себя в «своей» кутузке, выражаясь словами такого же майора?

Все эти истязающие вопросы я выстукивала Гарею, который был на десяток лет старше меня годами и на пятнадцать – по партийному стажу.

Но то, что он рекомендовал, не подходило мне Глава пятнадцатая Ожившие стены и вызывало удивление: как может он предлагать такое? До сего времени не понимаю, что толкнуло его, Слепкова и многих других из «ранее репрессированных» вести себя так, как он рекомендовал мне.

– Гласи прямо о несогласии с линией Сталина, именуй как можно больше фамилий таких несогласных. Всю партию не арестуют Глава пятнадцатая Ожившие стены. А если будет тыщи таких протоколов, то возникнет идея о созыве чрезвычайного партийного съезда, возникнет надежда на «его» свержение. Поверь, снутри ЦК его терпеть не могут не меньше, чем в наших камерах. Может быть, такая линия будет гибельная для нас лично, но это единственный путь к спасению партии.

Нет Глава пятнадцатая Ожившие стены, так поступать я не могла. Хоть я и ощущала смутно, еще не зная этого точно, что вдохновителем всего происходящего в нашей партии ужаса является конкретно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью. Ведь я так жарко и искренно поддерживала и индустриализацию страны Глава пятнадцатая Ожившие стены, и коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь база полосы.

Тем паче нечестно было бы именовать чьи-то имена, зная, что 1-го упоминания имени какого-нибудь коммуниста в этих стенках полностью довольно для его смерти, для сиротства его деток.

Нет. Уж если догматические способности, привитые мне всем воспитанием, пустили Глава пятнадцатая Ожившие стены в моем сознании такие глубочайшие корешки, что я не могу на данный момент дать самостоятельного анализа положения в стране и партии, то буду управляться просто голосом совести. А означает – гласить только правду о для себя, не подписывать никаких провокационных выдумок ни о для себя, ни о других, не именовать Глава пятнадцатая Ожившие стены ничьих имен. Не веровать никаким софизмам, оправдывающим ересь и братоубийство. Они не могут быть необходимы той партии, в которую я так веровала, которой решила дать всю свою жизнь.

Все это я – естественно, еще короче – перестучала Гарею.

В течение 2-3 дней я так освоила технику перестукивания, а через неделю так Глава пятнадцатая Ожившие стены здорово обладала ею, что мы с Гареем нередко перестукивали друг дружке стихи. Мы понимали друг дружку с полуслова, давая об этом знать особым сигналом, что тоже ускоряло наше общение, сокращая слова. Удар кулака означал опасность со стороны надзора, и справедливость просит отметить, что Гарей давал этот сигнал куда почаще, чем Глава пятнадцатая Ожившие стены я. Я, наверное, попалась бы, если б не он. Он не терял внимательности даже при самом увлекательном разговоре.

Я никогда не увидела этого человека. Его расстреляли. Я не имела способности уточнить его политические взоры. Со многим из того, что он гласил, я была не согласна. Но знаю одно: с покоряющим Глава пятнадцатая Ожившие стены мужеством переносил он седьмую по счету кутузку, одиночку, перспективу расстрела. Сильный, реальный был человек.


glava-pyataya-smert-imperatrici.html
glava-pyataya-statya-osnovnie-ponyatiya-1.html
glava-pyataya-uvlecheniya-brata-i-sestri.html