Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый»

Я упрямо писала маме неунывающие письма. «Ты ведь знаешь, как я люблю путешествовать. Вот и на данный момент я рада, что из Владивостока мы поедем далее…» Так начиналось мое письмо, отправленное с транзитки «через волю». Из Магадана я тоже посылала ей через собственных гостиничных друзей достаточно раскладные описания северной Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» природы, заканчивавшиеся постоянно догадками, что, дескать, наверное, скоро поедем далее.

А она, бедная, писала в ответ:

«Все смотрю на карту и удивляюсь: куда же еще можно ехать далее…»

Эти ее слова я всегда вспоминала во время шага из Магадана в Эльген. Вправду, вроде далее было уже некуда, а мы Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» все ехали и ехали, точнее, нас, окоченевших, сгрудившихся, как овцы по дороге на бойню, все волочили и волочили в открытых грузовиках. И казалось, не будет конца этим снежным пустыням, этим обступившим нас сладким головам сопок.

Как обычно, сначала пути кое-кто еще делился литературными ассоциациями. Слышались чьи-то возгласы о Джеке Лондоне Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» и Белоснежном Клыке, об Аляске. Но очень скоро все смолкли, всех обхватило оцепенение и от стужи, и от сознания, что случилось, случилось-таки то, чего все страшились, что везут, везут-таки нас в тот Эльген, что висел над нами дамокловым клинком все магаданские восемь месяцев.

Было 4-ое апреля, но Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» мороз стоял сорокаградусный, с ветерком. Приближение весны сказывалось только совсем ослепительным великолепием незапятнанного снега и разноцветного сверкания на нем солнечных лучей. От этого вида нельзя было оторвать глаз. Как досадно бы это не звучало, мы тогда еще не знали, что слово «ослепительный» в данном случае нужно осознавать практически Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», что сказочная эта краса каверзна, а пресечение ультрафиолетовых лучей на этом снегу слепит по-настоящему. Жуткие острые конъюнктивиты и ожоги глаз ожидали еще нас впереди.

Чувство «края света» и удаления от людской цивилизации не покидало нас всю дорогу, вызывая ужасную тоску.

– Добросовестное слово, я не удивлюсь, если на данный момент Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» вон из-за той сопки выйдет мамонт, – шепчет мне, стуча зубами и пытаясь еще более сжаться в комок, моя соседка по машине.

И я не переспрашиваю. Вот конкретно мамонт! Мне тоже кажется, что мы едем не только лишь далековато от наших городов, да и далековато вспять от нашей Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» эры, прямиком в пещерный век.

Густой слоистый туман стоял над Эльгеном, когда наши машины въехали на его главную магистраль, где разместилось низкое древесное здание управления совхоза. Был час обеденного перерыва, и мимо нас по направлению к лагерю шли длинноватые череды трудяг, окруженных конвоирами. Белоснежные дубленые полушубки конвоиров мерцали Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» как светлые блики на сплошном сероватом фоне. Все трудяги как по команде поворачивали головы в сторону нашего обоза. И мы тоже, стряхивая с себя этапное оцепенение, напряженно вглядывались в лица собственных новых товарищей.

– Гласили, что в Эльгене одни дамы. Но вот эти… Как ты думаешь, не мужчины ли это Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый»?

– Гм… Похоже… Вобщем…

Поначалу мы подшучиваем друг над другом. Вот дожили: парней от дам отличить не умеем… Ой баба! Ой нет! Как Чичиков о Плюшкине… Но чем пристальнее всматриваемся в проходящие шеренги трудяг, тем больше становится не до шуток. Да, они бесполы, эти боты в ватных штанах, тряпичных чунях Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», в нахлобученных на глаза малахаях, с лицами кирпичными, в темных подпалинах мороза, закутанными практически до глаз какими-то отрепьями.

Это открытие сражает нас. На многих, вроде издавна и совсем высохших очах – опять слезы. Вот что ожидает нас тут. В этом Эльгене мы, уже потерявшие профессию, партийность, гражданство, семью, потеряем к Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» тому же пол. Завтра мы вольемся в призрачный марш этих странноватых созданий, что проходят на данный момент мимо наших машин, хрустя окаменелым снегом.

– Эльген – по-якутски «мертвый», – объясняет одна из присоединенных к нашему шагу штрафниц. Она уже была тут, чудом вырвалась вспять в Магадан, а сейчас вот опять Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» «погорела» на связи с свободным. Она указывает нам агробазу, конбазу, маячащую в отдалении молферму. Но эти радостные энергичные слова так не вяжутся с общим пейзажем, что мы пропускаем их мимо ушей. А вот «Эльген – по-якутски „мертвый“ – это напрочно оседает в сознании. Верно окрестили якуты.

Вот она – зона Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый». Колющаяся проволока, симметричные вышки, скрипучие ворота, жадно разинувшие зев навстречу нам. Ряды коренастых, скрытых рваным толем бараков. Длинноватая дощатая общая уборная, поросшая торосами окаменелых нечистот.

И все-же мы рады, что приехали. Как-никак становище. От неподвижного дыма над отведенным нам бараком тянет жилым, обитаемым. И приходит постепенно чувство невыносимой безоружности и Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» обнаженности, какое обхватило всех в этом ледяном шаге, в тисках ослепительной доисторической тайги.

И вот мы уже стоим, сгрудившись, около раскаленной стальной «бочки», на которой успокоительно булькает кипящая в большущем баке вода. Пахнет сохнущими портянками и поджариваемыми на печке ломтями хлеба. Жилище… Понемногу разматываем свои тряпки и скрюченными Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», вроде бы стеклянными пальцами вцепляемся в приобретенные пайки хлеба.

В этот тяжкий момент судьба отправила нам 1-го из числа тех людей, которые для того, наверняка, и появляются на свет, чтоб быть утешением окружающих. Это была дневальная барака. Марья Сергеевна Догадкина. Обычная, поворотливая, чернявая пятидесятилетняя дама, с теми интонациями столичной просвирни Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», которые умиляли еще Пушкина. Нет, она и не задумывалась гласить нам нежные слова. Напротив, она всегда кого-нибудь поругивала.

– Дверь-то разве так закрывают? – шумела она, ныряя в густое скопление морозного тумана, клубящееся у входа в барак. И после ее вмешательства перекошенная оледенелая дверь как-то становилась на Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» свое место, сберегая тепло.

– Да разве так просушишь! Комком засунула… Плохо тебя маманя учила… – упрекала она кого-либо и, отняв тряпку, ловким движением расправляла ее и развешивала около печки на веревке, где, казалось, уже нереально было пристроить чего-нибудть.

– Ты чего это хлеб-то такими кусищами глотаешь Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», как чайка? Разве так будешь сыта? Ишь накинулась, точно нападает на пайку! Дай-ка сюда, я поджарю…

И Марья Сергеевна ловко натыкала кусочек чьей-то пайки на специально адаптированный металлический крутил, одномоментно опаляла его на раскаленной стальной «бочке» и отдавала владелице жаркий кусочек, благоухающий священным запахом печеного хлеба.

– Вот так Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» сытнее будет…

Как вьюн скользила она по бараку, каждого оделяла своим опытом, своим трудом, своим требовательным и благожелательным материнским словом. И вот уже кажется, что мы все – гости Марьи Сергеевны. Нехорошее, естественно, жилище у нашей дорогой хозяйки, ну и стол небогат. Но зато нам всем ясно, что «чем богаты, тем Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» и рады». И как-то сама она вроде и не заключенная (хоть и статью имеет – антисоветская агитация), так хозяйские у нее взоры и движения, каждое из которых ориентировано на то, чтоб кому-то сделать легче, переносимее.

– Утром вас ожидала, снега-то побольше натаяла. Смачный кипяток. Пейте от всего сердца Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», согревайтесь. Кружек у кого нет, емкости вон там на полочке берите. И про уборную не томитесь, на улицу ночкой не бегайте. Хватит, намерзлись. Вон я в уголку ведро огромное приспособила. Вынесу тихонько утром, надзор и не увидит. Да не сокрушайтесь сильно-то… Эльген да Эльген… Не так страшен черт Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», как его малюют. Я уж вот 3-ий год тут, а живая. Спите для себя. Утро вечера мудренее. Поздно уж. Прогуливается сон по лавочке, а Дрема-то по избе…

Я даже вздрагиваю от радости. Это слова из песенки, которой наша няня Фима убаюкивала малеханького Ваську. И я засыпаю на верхних Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» нарах с каким-то странноватым чувством покоя и прочности очага. Через сон слышу, как Марья Сергеевна подметает пол, дзинькает ведрами, чудодейственно превращая барак эльгенской зоны в деревенскую избу. Хоть в запятнанную, нищую избу, где шуршат темные тараканы, но где все таки пахнет домовитостью и печеным хлебом, где близко Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» к вечеру по избе прогуливается Дрема. Сон сладко наваливается на меня. Я слышу глас няни Фимы, качающей моего младшего сыночка.

Где она его отыщет,

Тута спа-а-ть укладет…

Только наутро суровая действительность опять ощеривается на нас. Снова появляется слово «этап». Как? Означает, и отсюда есть еще куда ехать? Как Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» же! А Мылга! Она считается штрафная для Эльгена. А другими словами еще Известковая. Так та штрафная для Мылги. А лесоповал? Сколько точек в тайге, по сопоставлению с которыми этот барак дворцом покажется! А лето придет – сенокос. По кочкам… ну, то еще дожить нужно…

Марья Сергеевна не из Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» числа тех, кто любит сказки сказывать. Что есть, другими словами. Глаза закрывать нечего, нужно правду знать. А пугаться-то все равно нечего. Всюду люди. И на лесоповале живут… Не все бригадиры животные. Есть и ничего…

– Статьи-то у вас больно аховые. Тюрзаки ведь вы… Ужаснее каэртедешников, молвят. Ничего, обомнется… Привыкнет начальство Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый». Сначала-то и каэртедешникам пикнуть не давали, а сейчас вон одну даже завбаней поставили.

Да, мы попали на Эльген, на штрафную командировку, но не за провинности, а просто «по статье» как тюрзаки. А другие тут практически все за чего-нибудть, почаще тут самые отъявленные рецидивисты – «оторвы». А Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» еще – мамки.

– Чего-то начальству так подумалось, что тут самое что ни на есть место подходящее для младенчиков. Право… Деткомбинат выстроили… Зона для заключенных деточек. Ну, и мамок здесь много. Которые малыши выживут, тех уж из ружья не убьешь…

Мамки – этим собирательным именованием обозначались все заключенные дамы, пойманные на Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» запрещенных любовных связях либо «уличенные» в беременности. По отношению к ним строгие меры пресечения сочетались с неким даже гуманизмом, что ли.

Пару раз в денек раздается особый сигнал с вахты.

– На кормежку!

И те же закутанные в тряпье бесполые фигуры, разобравшись по 5, торопливо топают под охраной тех же дубленых полушубков в Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» деткомбинат, где каждой выдается на руки ее малыш. Перед малышом стоит замудренная задачка – вытянуть несколько капель молочка из груди той, которая питается эльгенской паечкой, а работает на мелиорации. Обычно уже через несколько недель лагерные докторы констатируют «прекращение лактации», и мамка отчаливает в шаг на лесоповал либо сенокос, а Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» малышу предлагается отстаивать свое право на жизнь с помощью бутылочек «Бе-риса» и «Це-риса». Так что состав мамок жутко текуч, всегда обновляется свозимыми со всей Колымы грешницами.

– Вот это так охрана материнства и младенчества! – восклицает Нина Гвиниашвили, увидав в первый раз развод мамок в окружении боец с Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» винтовками наперевес…

Но все подробности насчет детского города и материнских радостей на Эльгене мы узнаем позже. А на данный момент мы опять, после недлинной передышки в бараке Марьи Сергеевны, наэлектризованы до максимума слухами об шагах, ползущими из УРЧа (учетно-распределительная часть). Там, молвят, уже полным ходом составляются этапные списки Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» на лесоповал. Слухи о том, где всего страшнее, разноречивы. По одним сведениям, на седьмом километре можно выдержать подольше, чем, скажем, на четырнадцатом либо на Змейке, так как конвой не очень сволочной. По другим, напротив, на седьмом можно быстрее «дать дубаря», там только слава что бараки, а холодина в их, как Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» в лесу…

Галя Стадникова отваживается обратиться с вопросом к начальнику режима.

– Скажите, пожалуйста, а не могу я рассчитывать на работу по специальности? Я фельдшер-акушерка…

Режимник криво усмехается и отчеканивает:

– Для ваших статей у нас две специальности: лесоповал и мелиорация.

…Мне достался Седьмой километр. Перечень смешанный. Группа наших, тюрзаковок Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», но есть и эльгенские старожилы. Посреди их и те, «кто танцует и поет», другими словами блатные, и несколько человек «православных христианок» – религиозных колхозниц из Воронежской области. Этих везут на Седьмой как штрафниц, за отказ от работы по воскресеньям.

Битый час стоим у вахты, пока начальство о кое-чем тихонько препирается. На Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» вахте посиживает начальник санчасти Кучеренко, меднолицый приземистый человек с внешностью пожарника Кузьмы. Его уважительно называют медиком, хотя он, как выяснилось в предстоящем, ротный фельдшер.

– А если падеж в пути? – гласит он звучно, так, что нам слышно. – Поглядите, тюрзаки-то как одеты…

Да, мы опять ужаснее всех. На Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» колхозницах какие-то чудом уцелевшие собственные грубошерстные дурачся. У неких блатнячек даже полушубки. А мы на сто процентов казенные, без единой собственной тряпки, и чуни наши разлезаются, а в дыры набивается снег.

Позже мы узнали, что есть-таки такая формула официального гуманизма: «Одет и обут по сезону»… И в какие-то Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» периоды, когда «падеж зэка превосходил установленные нормы», работников санчасти начинали «тягать» по этому поводу. В этом случае представитель человечного ведомства, оказывается, переносил проблемы как раз такового типа, почему и возражал против нашего пешего этапирования…

Больше часа стояли мы у вахты около ворот, коченея, ждя финала начальственной дискуссии и Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый» слушая пение блатных. Пританцовывая, они выли:

Сам ты знаешь, что в субботу

Мы не ходим на работу,

А у нас субботка принципиальный денек…

Ха-ха!

В конце концов – ура! Человечное начало одержало верх. Кучеренко удалось обосновать явное: мы вправду одеты-обуты не по сезону. И вот нас везут Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», тащат на прицепах к тракторам, так как никакой другой транспорт не может пробраться к Седьмому, лежащему в стороне от трассы, в глубине практически нехоженой тайги.

Едем… Через буераки и лесные протоки, через проклятия конвоя и матерщину блатнячек. А Седьмой-то, видно, достаточно условно назван. С гаком… Непременно, с гаком Глава седьмая Эльген – по-якутски «мертвый», да еще с огромным. Навстречу ни человека, ни зверька. И зима, зима… Хоть это и апрель. Апрель сорокового года.


glava-semnadcataya-adiooborudovaniya-mne-bilo-shestnadcat-let-kogda-vmeste-s-neskolkimi-priyatelyami-takimi-zhe.html
glava-semnadcataya-bolshoj-strah-i-eshe-bolshaya-hrabrost.html
glava-semnadcataya-httpwww-phantastike-ru.html